инструкция начинающему рыболову

Эпитеты 1. Практикум. ОГЭ. Задание 3

В том бою отца тяжело ранило. И Георгиевский крест украсил его простреленную грудь. А может, потому зелёную Вздымаете волну, Что здесь батрачки изнурённые Бросались в глубину И молодую жизнь топили, Что опозорил пан? Мы — это я да мыши. Ведь я совсем не топлен стою. Ты, хозяин, не спишь? Куда ни шло, хоть бы кот заху-далый Ох, батька беспечный, ты вроде храпишь? А я — не усталый? Наказал-велел Надёжа-царь Снять тебя и отвезти к. Ты прости, родимый ба-тюшка! Песни о вечевом колоколе. Если бы душа твоя порадовалась моим воспоминаниям, батя мой дорогой! Ведь было бы безбожно с моей стороны не помянуть тебя добрым словом: И, до последнего прав, — Во след мне глядя, — Бороду в посох вогнав, Плакал мой батя. Самолёт прилетел около двух часов пополуночи. На наш сигнал — четыре костра квадра-том и костер в середине — было сброшено на парашютах около десяти грузовых баулов: Бахус, хитрый и живучий. Бахус — в древнеримской мифологии: А Игорь стоял перед входом в коровник и горько думал: У тебя рогастая голова, У меня гораздая ендова, Братина хмельна — полна: Держи, — каменное брашно по-гло-жжи, — Круглый колобок в десять пуд: Жадная башка с выи — капут. И леса зубчатые башни, И желто-бурые просёлки, И черно-розовые пашни, И яснолицые комсомольцы, Купаясь в солнце, За дела возьмутся. Возник зазывный голосок, Запевку бросил в тишину; За ним другой — крылат, высок, Взлетел в тугую вышину. Ещё, ещё, то здесь, то там, — То смел, то робок, то форсист. И вдруг, зараз по всем ладам, Тряхнул отрада-баянист. Повёл про ясные глаза, Задорен, звонкорук и юн. В мелководных заводях щучий плеск, И повсюду радужный бег да блеск. Теперешняя Плюсса, в которой поселилось множество сельских беглецов двух тогдашних районов — Плюсского и Лядского, не идёт и в какое сравнение с Плюссой моей юности. Тогда это был ухоженный посёлок с населением под две тысячи душ сейчас тысяч семь человек. Вздыхайте, волны, — покоя нету: Здесь всё — вес фидерной кормушки на стоячей воде беда. Хоть сколько сердцу го-реть по свету — Никогда не сжечь дороги. От земных откреститься бед! Без тебя тут победы. С ноября до чибисов глади стыть На ветру, как нож. Ни позабыть, Ни разлюбить, Ни взять, ни отдать всю дрожь. Она насовсем, она в тебе, Душа под коркою льда. И каждая льдинка в её судьбе — Твоя ледяная беда. Мой человек, мой дорогой простак, Шагай смелей — лиха беда начало! Начудил аж до слёз, Хмарь и хмурь разнёс. Будто нет Лютых бед, Проклятущих лет. За дверью передряга — Метельная беда. Пройдёшь четыре шага, А сзади — ни следа. Ещё ничего не было, кроме горя и неслыханной беды: Любо ли не любо — Надо было жить: Умереть-то Ведь не поздно никогда, — Детвору растить, В люди выводить.

Не промаялись и года — Шасть Новая беда! Хоть пьянит ревучая беда, Не меда; полынная вода. И третий круг над катафалком! Не над солдаткой в страхе жалком — Над нашей русскою бедой. Юноши искали уединения для важного разговора. Что и говорить, они были крепко обескуражены: Заревом и золотом Окраснен Князь — сполошный колокол, Грозен звон. Не с бедой-злодеицей Боль копить — Звал сполох надеяться И любить. Жгла меня беда-поруха — Чёрная напасть, Чтоб тебе, краса- Красуха, В горе не пропасть. Обмерла осинка у горюн-крылечка, Будто потеряла знобкое сердечко, — Горькая, не мо-жет в быль-беду поверить: Мёртвых не оплакать, горя — не измерить Я помню огненную ночь, Тротила адскую работу, Вконец измотанную роту, Не власт-ную земле помочь; Сорвавшуюся с цепи смерть, бездольных беженцев обозы. Скошенные травы пахнут по-особому: Тишь-прохладой схвачены, Приумолкнем оба мы, Два дыханья частых затаим. Не чужак, не придурь-бездарь — Настоящий человек — Умный врач, простак любезный, Да удвоится твой век. Застыну, оттаю над бездною гладкой, Поверю в весеннюю Русь, Вздохну ненароком, за-плачу украдкой И вновь над собой засмеюсь. Как будто стонет пустота, Зовёт зияющая бездна, Смешались низ и высота, И где-то бьют в набат железно! Перекресток Большакович — путь И в полночной бездне верен Богу: Указует по звездам дорогу, Лишь бы не споткнуться как-нибудь. Россия, Россия, Россия, А если бы кровь изошла? А если б разверстая бездна Пронзила заволжский песок? Тебе-то, вещунья, известно, Как в даль твою впился б Восток. Всё та же высь над головой, И в чёрной бездне те же звёзды; Всевечны крепкий и густой, Налитый в зной лугов настой И ветер — в алчущие ноздри. Как это слёзное безлюдье, Оцепененье и погром Мне оживить? Где чудом вишенка цела, Где лишь безмолвие нагое — Не запустенье никакое. За это пахарю хвала! Будоража безмолвие спящее, Хороводятся тетерева, — Хрипловатая, немудрящая, Да живая до слёз братва. А время брало свое — текло. Добралось оно и до моего городокского возвышения: Я отчалил из милой Беларусi куда глаза глядят, всхлипнув прощальными виршами. Никаким костром, никаким огнём Не размаять немой белизны: И ночью, и днём, ни ночью, ни днём Не размыкать до самой весны. В тебе есть такое — Несказанное, Всевековое, — Что, как солнце в зените весною, Чистейшей полно белизною, Незапятнанной чистотою, Несгибаемой прямотою Про-стотою и добротою, Бескрайнею широтою, Дышит верностью беспримерной, Неподкупной, безмерной. И вот соловой белоночью Услышал я, узря воочью: Так же, как, волею судьбы, стал батей Василий Ильич. Не заметить [Василия Ильича] этого внешне неброского белоруса было трудно. Жило в нём нечто такое, что привлекало внимание, рас-полагало к себе, пожалуй, даже притягивало человека, заинтересовывало, обнадеживало.

Партизаны Арту и разведчики бригадной разведки ворвались во двор комендатуры. Посре-ди двора в нижнем белье стоял немец и стрелял из автомата. Я торю, Какой умею, след: Не велик — Зато надёжен. Не петляю, как хитрец-беляк, — Шаг за шагом Уминаю снег Может, следом выйдет на большак Сбившийся с дороги человек. Что молчишь, сестра-беляна — Березиночка? Накрывай на стол, поляна, Как же иначе! Ей-бо, мы их [немцев] Со звездою обелиск зелёный: То могила на литовской пашне. Здесь покоится сержант Семёнов, Всё, что мог, земле своей отдавший. А на волжском берегу высоком, У его родного Сталингра-да, Спал, обняв сырую землю сокол — Был он мне родным, любимым братом. Добрый берег, растворяй-ка двери. Как рогатые чудные звери — Над туманом маковки ольшин. Вот он, детства край далёкий, Малость славная — Берег, жёлтый и отлогий, Речка главная. А днём в озёрной глубине Сто солнц костры разводят: Огни на дне и на волне! Первомай было намечено встретить в пять часов у хутора Бушиных, на левом берегу Плюс-сы. В лунный блеск принарядился Берег неказистый. Мир не мешкал, Не рядился: Гасит вир дарёную шаль. На последнем своём берегу, Далеко от родного села, Ты споткнулся на чёрном снегу — Завершаешь земные дела. Седьмого августа отца Фридриха, Августа Ивановича, и брата Ивана немцы расстреляли. Та-кое ни забыть, ни простить Фридрих не. И ракит буйнолистая глыба Поднялась на пустых берегах. Сыпал эхо Берег рябой. Молодухи горластой гурьбой Молотили вальками холсты. Старый отче, тёплый берег, В пору трудную Не заждался? Не отверил Сыну блудному? Хмурый берег погрузился в марево. К тебе придёт рассеянный турист, Взберётся на карниз известняка, Посмотрит равно-душно сверху вниз, Холмистые окинет берега, Пожмёт плечами: На холодном чужом берегу, Далеко от родного села, Ты споткнулся на чёрном сне-гу, Подломился: На жёлтой глади Крапива и хмель навили плетей. О мать, — святая мука во взгляде Река, будто скатерть, к тому ж — самобранка: Гостюй у вещун-берегов; И солнеч-ный блин не горяч спозаранку, И лес хлебосольный с боков. Но люблю у высо-кого бе;режка В чистом пламени жарко взгрустнуть! Я сидел под большой берёзой, уплетал варенье и услаждался подаренными стихами. От Клина — древнего драгоценного дара природы, разросшегося на двадцать квадратных вёрст, — теперь остались рожки да ножки. Вместо вековых елей, берёз и осин там расплодились серый олешник, черёмушник, волчья ягода да непролазный подлесок. Оставь уснувших, вытри слёзы: О них печальные берёзы Отшелестят Склоняются буйные травы Под ласковой тягою рос. Грачей громкогорлых оравы Сле-тают с притихших берёз. Тут без шапчонки, на резвом ветру Я обучался любви и добру. Тут научился у стойких бе-рёз Плакать без слёз И смеяться всерьёз. Ладно уж, если так случай, неси их [петухов] в дровяной сарай. А они [журавли] курлычут, курлычут, А им усыпленье звенит в ответ, А их тонюсенькие берёзки кличут, И одинокая девушка долго глядит вослед. И млад-березник на буграх, И вековухи-болотины Не светлу радость — чёрен страх Сочат из сумерек и тины.

Разгуделась придорожная струна, Поразохался корявый березняк. Ой душа моя, родная сторона, — Засугробленный тоскующий большак. Пыхтит надсадно паровичок, Тот, самый тот, что меня увёз От тебя, мой белый березнячок. Можно диво у ручья Повстречать-увидеть: С голубою стрекозой Огнецветь-муравку, У берё-зоньки босой Розовую славку — Невеличкую из птах На хмелинке гибкой. Знать, сморили гривастые беси. В каске, будто бес двурогий, Лаял гауптман: И до поздней ночи На пригретом взгорке Про любовь бормочет Тетерев тетёрке, Кружит мелким бесом, Стелет в снег узоры. И ты летишь над коловертью, В осеннем полыме горя, Навстречу страшному бессмертью — До ноября, до ноября. Заваривает снежное причастье Монах-ноябрь костлявою рукой. Из такого противоборства, знамо дело, не могло выйти ничего пут-ного. На русском и немецком Я тарабарить. И в глупом бзике детском Съязвил: Школь-ную библиотеку вместе со школой сожгли. Тряхнул плечом и грянул ливень, Сминая сушь, взбивая пашню, И в чёрный лес лиловый бивень Вонзился радостно и страшно. Десять лет тому назад, за неделю до своей кончины, Антонина Александровна прислала мне свой преподавательский билет и последний привет. На рынке красная цена петуху была тогда трояк, а я за каждого Петю отвалил по чет-вертному билету. Не берусь утверждать, но, возможно, секрет притягательности [Василия Ильича] заклю-чался в его положительном и мощном биополе. Торговая биржа — Гребучая пясть, Большенна, бесстыжа, Ворота как пасть. А вот еще незабвеннее существо — Любовь Алексеевна Смурова, моя первая помощница по разведке и подполью, переводчица на плюсской бирже труда. Я глянул в Фотины глаза, А там уже не тишь да милость: Их ангельская бирюза Вне-запно будто задымилась. Ведь и ветер, что ночь натрясла, Тот же серый бродяга-бирюк — Дети стужи. Блажат не со зла: Ненароком отбились от рук У печурки, бывало, сидим — Завывает ветер в трубе Да в омшаре Бирюк-нелюдим Голосит о горькой судьбе.

река, эпитет к слову река

Ясное солнце жжёт, не щадя: Нет, в эту брошенну обитель, В сии ничейные места Благ дармовых летун-любитель Не вселится: Для власти — для рабьего блага — Те могут себя полонить, А эти — стрясись передряга — Собою тебя заслонить. Уважаемой Людмиле Владимировне и дорогому Фёдору Александровичу от всего моего сердца с душевной благодарностью за братскую помощь. Кругом солнышко, затишье, умиротворение и ещё что-то неизъяснимое, чистое и возвышен-ное, завораживающее душу и наполняющее её верой и любовью. Наверно, это и было счастье, а может, и сама Божья благодать. Греми, немая благодать, Ликуй, высокая равнина: Твоя любовь не знает лгать — Нагая плоть, как вдох, невинна. Успеха в новых стихах. И житейского Благоденствия тебе и дому твоему. Любовь Смурова по заданию подпольщиков устроилась на работу переводчицей в Плюс-скую биржу труда. В мелководных заводях щучий плеск, И повсюду радужный пляс и блеск. Ах как мы отвыкли от вёсен! Ах как мы без них не могли!. Копейки сиреневых блёсен На рыжую глину легли. И не распознать, где явь, где небыль: Как с далёкой далью — близость-близь, Как с водой зыбучей — крыша-небо, Сказка-складка с песнею слились. Время ушло уже далеко за полдень, солнце не жгло, а ласково грело. Речка переливалась нежнейшей августовской голубенью и радужными солнечными бликами. Гостюй у вещун-берегов; И солнечный блин не горяч спозаранку, И лес хлебосольный с боков. Одолжи щепоть жмыха, — Замутило ото мха. Эхедал я Озноб под рубаху полез: Перед нами горбатый блиндаж!

Какие эпитеты можно подобрать к слову "река"?

Народ обструктный, в шикозных блузах, Со пшик-модерном на головах, Широк задами, Штанами узок, В правах всеведущ, остёр в словах. Тот дед не из тутошних — жихарь приблудный — Не шишка, а сошка — маляр; Жил в центре, а был как заулок безлюдный, Что напрочь закрытый амбар; Был старый, как бор наш, хро-мой, но двужильный; Бобыль одиношенький, Он Фамилию даже носил — Бесфамильный И кличку нажил — Фармазон. Бог и гром глухи. В кошельках зазвякало, развязывают На нас, клубясь, из-за горы Синюха-туча налезала: Как чирканёт стрелу с кресала, Обру-шив свет в тартарары! Скрежет, хряск, Визг, лязг! Не взыщите, бите [пожалуйста. Не жалели мы про вас: Никого ни тёмный час, Ни ремённый бог не спас! Да вались ты, брысь!. Она сочиняла духовные стихи, была большой богомолкой и труженицей, каких поискать. Мы оседлали островок — Сто сажен вдаль, сто поперёк — И залегли кольцом В плывун, В дурман-богун — К врагу лицом. Ни ростка, ни зерна, ни почки В борозде этой бездыханной, В борозде этой ока-янной, Под грудью бойца-одиночки. Лишь мой совет ты, верная, исполни, Когда уйду туда, где вечный бой. А этой ночью, расставаньем полной, Дай волю сердцу. Я ещё с. И жарок, и злобен, и жуток, И горестен праведный бой. В истоке моём Вещая былина Порастает быльём. А впереди, под взгорком, Где бой кровавый был, На пепелище горьком — Радостная быль. Пир-свадьбу наречённым Не всем справлять. Бой был неравным и не в нашу пользу. На большой поляне, которую мы перебегали, легло семеро партизан. Увидать, Как октябрьский бой Наши дети без нас продол-жают; Как над вспаханной нами Землёй Всходят новых времён урожаи. Мы вырвемся отсюда На волю, в лес — наш дом. Где можно быть собой, К своей братве причалить, Из-за угла не жалить, Где бой — открытый бой. Последний бой руководителя плюсских подпольщиков и разведчиков. Это было, было, было На Руси моей; На земле седой и слёзной, Льющей кровь свою, Неподкупной, гордой, грозной В праведном бою. Словом, шел самый что ни есть решитель-ный бой. Бои были сильные, с большими взрывами, пожарами, частой стрельбой. Потери у отрядов большие. Звуки, производимые дробными ударами чего-л. О бедная мать, И зачем ты сердце дала мне?

лодка эпитеты

Всё равно проталки лохматые Выдыхают живящий чад, И пригорков бока покатые Мать-и-мачехой сладко горчат. Паровоз без колёс Укатился под откос, Рваным боком в землю врос. Ещё хрустит стеклянная дорога, Лаская сани, Но холм дремучий — с солнечного бока — Вздохнул в тумане. Да чтоб ты, скаженный, засох! Неуж невдомёк, что ногой шалыгаешь? Заелся, от жиру ослеп. Он ойкнул, кинулся бежать, Роняя вопли икоту Тимофей Иванович запомнился мне светлоголовым, широколобым, скуластым и желто-лицым. Его мучила язвенная болезнь, а он и не думал покидать поле боя, не собирался бросить свой отряд и отправиться в наш тыл в госпиталь. И млад-березник на буграх, И вековухи-болоти;ны Не светлу радость — чёрен страх Сочат из сумерек и тины. В мире страдном, где столько прощаний, Нет верней и добрей обещаний: Избушка наша в посёлке Плюсса Совхозная улица, дом 8 упиралась в кочковатое закустаренное болото, из которого вытекал ручей, превращенный в глубокую канавину.

  • Лучшая рыбалка в россии карелия
  • Акб на гидроцикл
  • Как подобрать вес джиг головки на реке
  • Рыбалка в ланьшино отчеты о рыбалке
  • Находился лагерь километрах в трех от деревни Радовье Плюсского района в старом ле-су, на самой кромке огромного болота Соколий мох. Сегодня сердцу отгадать дано, Как в царствии земли, Не ведающих зим, И всё-таки холод-ной, О лядах сиротливых журавли Горланят вдохновенно и заботно, Поднявшись на крыло с чужих бо-лот: Домой, домой, — без нас не сгинет лёд! Мох, трясина да троста Иншим — ржавы, нам золо-ты: В восемьдесят пять тысяч бездонных болей Взывают к вам невольники воли, Взывают к вам Ради вашей доли — Заклятье. Но память бессонная боль не итожит — Мне дарствует майский денёк. Её [Фотиньи] лицо Светилось болью горделивой. И радуги полукольцо Вздымалось пе-ред ней над нивой. Мамаев курган ли, Красуха, Ров сирый ли — вечная боль. Ужель всеземная поруха — Гряду-щего завтра юдоль? И — что сам невредимый — Вздох исторгнуть не вправе. Боль живая, Дом родимый — Настежь: Речь заведу издалека, Поскольку дело непростое. Да будет боль твоя легка — Ты у земли не на постое. Ты мне кажешься полем На предзимних закатах — Молчаливою болью Колосьев не-сжатых. Здесь плен и позор, прозябание в страхе, Пытальня, нещадная боль, Извечный палач лишь не в красной рубахе ; Тут смерть — чужеземцев пароль. Тупо от острой боли, Душит тоска ножевая: Один не воин в поле. Тихий брег в туманной дымке, Лежень ласковый, Распечаль, размыкай думки Складкой-сказкою ; Ставшей сказкой, вещей былью — Доли мерою. Я, рождённый русской болью, В раны верую. И от множества мыслей светлых, От желаний, растущих во мне, Я и ра-дость И боль изведал.

    лодка эпитеты

    Только боль та — Светлым-светла. То не боль, А печаль простая. Я хочу, Чтоб пес-ня плыла, Чтоб звенела, слух мой лаская. Теперь вам отплатить могу я втрое За рубашонку И за хлеб и соль Но чем же отплатить За ранние седины И за тревогу И святую боль? Кровь солона, да не белая соль — Красная радость и чёрная боль. Жил, дышал, подымался, мужая, По земле без опаски ходил; Боль чужая — ему не чужая; Люди молвили: Час неровен, в близком ли дальнем пото;м — — С молода-зелена по неразуменью — Кто-то Зевнёт, блеснув белозубым ртом, Над былью-болью этой: До него нам не шаг, Путь не быстротечен — Бесконечный большак Грозовит и вечен. Недоступен лик и светел, Взгляд — в далёком-далеке. Что ей [России] ветры, что ей вёрсты На бескрайнем большаке. Ой, ду-ша моя, родная сторона, — Засугробленный тоскующий большак. Здесь На несчётных твоих большаках Я на своих убедился ногах, Как ты просторна И как велика: Ой, сестра милосердья, ответьте: Буду ль праздновать я сенокос? Или мне не стря-хать на рассвете С буйнотравья неистовых рос Или мне со псковски;ми ребятами Заковыристых песен не петь? Не ходить большаками покатыми? О сгоревшей любви не гореть? Твои ль это избы С окошками, полными слёз? Твои ль на отшибах часовни, Кладби;щ вековая печаль? Вот этот, прямой и неровный, Большак, убегающий вдаль? Ты на крут-большак взираешь, В страсти — трезвый, в буче — смел. Кто подъём трубит — смекаешь? Что в руках — уразумел? Неулыба Краснолесьич — бор И в угрюмой думе беспечален, Жизнью к земи-матери причален Моё родимое селенье, Тебя уж нет, да всё ты есть — Волненье, тяга, повеленье, Моей души беда и честь. Вон там, за сонным косогором, Вдали от зла и суеты, Окружено былинным бором, Дышало ты, стояло ты — Всего житья-бытья основа. Давно повален тёмный бор, Дремучий, вековой. Причастен к ней и мой топор, К той рубке гулевой. В первый же выходной, чуть свет, отец увел меня удить форель на далёкую Толдовку — угрюмоватую каменистую ледяной воды речку в диком сосновом бору тогда ещё не перевелись дикие, а точнее диковинные места на земле нашей. От ограды Пскова-града и до Снятной горы — Медовуха-ярь-прохлада: Раскудлатились боры, Не шело;хнутся, размо;рены, Триохватны, смольны, зо;ряны.

    Впереди — закат, Позади — бор космат. Пресной стужей Густо пропитанный, Бор се-годня И тих, и пуст. Над ручьишком шумок ракитовый, Сбитых листьев невнятный хруст. Табунится птица, Вода стеклянней — Бор синей И вдруг Тре-вога угнездится В душе, распахнутой твоей. Немцы туда боятся нос совать. Въезжают с кряхтеньем колёса В голодное горло ворот. Девчонка, боса и льнокоса, С испугом о счастье поёт. Как спорить с лихою судьбиной: Отправился сокол в сыр-бор. А взгляд у неё голубиный, Что зеркала псковских озёр. Ночные бормотания и перешептывания замирают, уступая власть мёртвой тишине, тягучей и тревожной. В сенях два мента за волосья волокли отца Ивана. Священник не сопротивлялся и молчал. Беспокойной Маркизовой лужей, До костей продутые стужей, Плыли Трое куп-цов-псковичей, Трое кряжистых бородачей. Яростно в тонкое днище Ломятся лапы коряг. Мокрой глухой бородищей Шапку сшибает бредняк. Шептун, фурор предвидя, Бородкой козьей тряс: Он — хто-нибудь из нас! Ни ростка, ни зерна, ни почки В борозде этой бездыханной, В борозде этой окаянной, Под грудью бойца-одиночки. Здесь каждый чтит закон с пелёнок: Коль дело — все за одного! И в этом благостном труде Не всяк себе друг другу друже. И надо быть других не хуже. И Муза в жёлтой борозде. Лежат застывшие люди, Друзья и враги — в обнимку. Осатанев от жути, Взимает смерть недоимку; Ошарашена страшной мздою, Невиданной глубью мщенья!. Над танковой бороздою Мёрт-вые тлеют коренья. Вихорь, ты не грози, Волны зря не гони: На воде, как язи, Заиграли огни, И прибреж-ный борок Будто отчий порог. Застыли — Щуплый паренёк И толстомясый бош: Глаза — в глаза, Зрачок — в зрачок, Как лезвия, Нож в нож! Сгорает душа — не поленья, Скудея в вертепе огня. Скорблю я, ползя в наступленье, И гло-жет морока меня: А бой — нешутейное дело, Осечка — на вечный привал: Мы как бородатые бояре В оно время при царе Горохе: Больше одного сойдясь, в угаре, Спорим о себе, не об эпохе. В глухариной обители Несморённые глухари, — Семнадцатый час мстители Пьют живую брагу земли. Одурманен брагою смолистой, Я всё пью, а та хмельно-остра, Явственно, как рыболов плечистый, Давнее садится у костра. Тут мёд-брага есмь днесь. Да разве расскажешь про это приволье, Про детство — несказную рань. У его ног — таз. В лице ни кровинки, оно серое и совершенно безучастное.

    лодка эпитеты

    Мой брат горит посреди, Босой и в смертной рубахе. Мечей Забубённые ласки И плач безутешной вдовы, Тягучие вопли набата — Великого старшего брата. Кругом дозор, везде догляд И днём и ночью неотложен. Сестра печали, гневный брат, Без-душен ворог и безбожен! Долог ли зимний день? Мороз под тридцать градусов. Когда сдавать ЕГЭ по русскому языку? Правда, что у иностранцев русский язык более правильный? Сколько в мире человек разговаривает на русском языке?

    лодка эпитеты

    Почему нельзя упростить русский язык, зачем столько правил, исключений? Что это за слово? В русском языке более полумиллиона слов. Хватает ли Вам тех слов, что есть? Задайте его нашему сообществу, у нас наверняка найдется ответ! Кончалось тем, что тихая возня девочки, мурлыкавшей над своим яблоком, лишала Лонгрена стойкости и охоты спорить; он уступал, а приказчик, набив корзину превосходными, прочными игрушками, уходил, посмеиваясь в усы. В этом мире, естественно, возвышалась над всем фигура капитана, он был судьбой, душой и разумом корабля. Она осталась одна средь пустоты знойного песка, растерянная, пристыженная, счастливая, с лицом не менее алым, чем её чудо, беспомощно протянув руки к высокому кораблю. Грэй взял её руки и, зная уже теперь, куда можно безопасно идти, она спрятала лицо на груди друга, пришедшего так волшебно. Бережно, но со смехом, сам потрясённый и удивлённый тем, что наступила невыразимая, недоступная никому драгоценная минута, Грэй поднял за подбородок вверх это давным-давно пригрезившееся лицо, и глаза девушки, наконец, ясно раскрылись. Казалось, она готова была отпрянуть назад, но вместо того она пристально поглядела на Монтэга, и её тёмные, лучистые, живые глаза, просияли. Потом, видя, что девушка, как заворожённая, смотрит на изображение саламандры на рукаве его тужурки и на диск с фениксом, приколотый к груди, он заговорил. Монтэгу казалось, будто она кружится вокруг него, вертит его во все стороны, лёгонько встряхивает, выворачивает карманы, хотя она не двигалась с места. Он носил своё счастье, как маску, но девушка отняла её и убежала через лужайку, и уже нельзя постучаться к ней в дверь и попросить, чтобы она вернула ему маску. Но всё-таки он не может перенести, как это дровосек и его жена обманом завели своих детей в лес, чтобы они там заблудились и не вернулись .

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

    *

    *